Мишка

Помню, как первый раз увидел этого парня, помню и то, что было мне 19, ему 17 лет.

В Ховрино делали маневры, вытаскивали «эску» из цеха, тепловозом ТЭМ1. Осень 1982-го года, кажется, снежок уже был, тогда рано выпадал.

В окно «тээмки» далеко высовывается голова в высокой меховой шапке и что-то убежденно орет кому-то с тепловоза. Есть сей момент на фото у Никольского. Глядя на это фото, он всегда приговаривал: «На горизонте появился Тиунчик».

Немного сплющенное странноватое лицо и все время как бы растянутая по-женски улыбка.

Это был Мишка. Таким и останется он в памяти.

Оказался тоже из любителей паровозов и, главным образом, автомобилей. Сошлись мы, мальчишки, быстро. Хоть и был он болтлив и приставуч, а так-то, по душевному пристрастию, свой, хоть и надоедный с первого дня.

Стал он приходить в депо, где восстанавливалась «эска», и много шуметь там и расспрашивать. Больше, чем делать. С казацкой такой раскованностью.

Во мне нашел он, видимо, благодарного рассказчика. Нам вместе хорошо было – оба говорливые, и тема грела. Лишь бы о ней болтать.

Подружился он также с Васильевым-52-м¹, со всеми паровозниками в клубе. Быстро стал заметен: громогласен, выводами слаб, но интересуется. В поведении и суждениях независим, словно член государственной думы.

Покойник Саня Мальцев, бывало, скажет:

- Спрошу у Тиунчика: ну вот с чего ты взял, что этот паровоз работал там-то? А он отвечает: а мне так кажется.

Мишка оделся, уходит из клуба, а Андрияныч мне вслед ему: «Ты знаешь, а ведь он не знает, куда он сейчас пойдет»…

Время тогда было романтическое, кипучее. Жив еще был и вполне молод Савельич, все старики в клубе, вся эта гвардия – Прохоров, Рагозин, Волков. Чувствуешь себя перед ними, бывало, как перед генералами, чуть не во фрунт стоишь. Никольский был в профессорском авторитете. Ставили паровозы на памятники – иначе их в те времена никак было не сохранить. В Ховрино стояла на ремонте «эска», в Киевской С^у, я уже подумывал о П36, начинал затею. Упоением жизни основным было разглядывание фото, которые приносили в клуб себе подобные – фото паровозов. Это было исключительно волнительно и сопровождалось чуть не спортивным азартом и пафосом. Особую сокровенность составлял показ слайдов: в комнатке в ЦДКЖ гасили свет, все едино, как семья, собирались вокруг экрана и вкусного электрического жара проектора, и начиналось действо – точнее, священнодейство. Всё предстояло в объеме и цвете, можно было чуть не шагнуть в экран, подышать изображением. Тематика едина, как выразилась писательница Шерли Райт в журнале «Америка» - «поезда на мостах и поезда на поворотах». Это были главнейшие минуты жизни. При демонстрации слайдов раздавались комментарии, порой фривольные. Это было своеобразное выраженье счастья. Отпускал их и Мишка с обычной абсолютной уверенностью в своей правоте и чужой неправоте, и чаще всего невпопад. Говорили как-то в клубе о правилах сигнализации, и Мишка заявил, что при неисправности светофора нужно поставить факел-свечу. Все, конечно - га-га-га! В клубе ценилось знание.

Мишка звонил каждый день, называя непременно себя по фамилии, словно какой-то шеф, говорил ради разговора (так до последних дней было), и всё о паровозах, о клубных сплетнях. В разговоре у нас ценился смак, кураж, шуточки, особенно в стиле «герр барон фон Васильефф 52-й», в которого буквально мы были влюблены. Как-то незаметно стал Мишка, при бестолковости, и знакомым и вдруг близким человеком, допускаемым до души, хотя и надоедным и мелкотравчатым. Непутевый, но родной. Иной раз, конечно, в сердцах не в шутку ругнешь его. Он не обижался, только ненадолго возмущался, сопротивляясь.

В осень 82-го года вознамерились мы с ним выбрать для установки на постамент П36 в Белоруссии. Там стояли «Победы» на базе запаса Славное от депо Орша. Решили ставить на Белорусском, они и работали там. Я ходил к парторгу Анатолию Карпову, помогала комсорг Наталья Евтишина – в результате депо имени Ильича дало добро на получение и установку паровоза. Мишка в те поры часто приезжал ко мне в музыкальную студию в Перово (от ДК завода «Серп и молот», я вел сольфеджио и музлитературу), ждал меня там в убогом коридоре, и мы, самозабвенно захлебываясь разговором, полураспахнутые в любую погоду, шли в гости к корифею клуба Николаю Андреевичу Волкову, двадцать минут пешком (как до «эски» от моего музыкального училища – во всем Господь сопутствовал увлечению). По ночной тогдашней Москве, которой дышалось – с качающимися фонарями над улицей, «Жигулями», «Лиазами». Шли по Мартеновской, заходили сперва в пустую вечернюю булочную, пахнувшую пустыми деревянными ящиками из-под хлеба – если везло, покупали «калорийку» с юзюмом и орешками за 10 копеек, если не везло – всегда не совсем свежую просто сладкую сдобу без орешков за 9 (копеек, не рублей). На ходу, сглатывая крошки вместе с холодным осенним запахом города, его выстуженного асфальта и родной темнотой, есть было вкуснее молодым организмам, краснощеким.

По дороге ажиотажно решалась судьба паровозов и всего железнодорожного транспорта в целом, подводились итоги вековые. Содержания было маловато, но чушь была прекрасна. Подражали Савельичу – непререкаемому авторитету. Посмеивались последним шуточкам и экзерсисам а ля Васильефф-52-й. Это была эпоха рисунков и шуток Васильева. Наслушавшись взрослых, ругали железнодорожное начальство всех времен. С матерком, увы. Утонувши были в паровозе по шевелюру. А была она тогда у обоих пышной, цветущей. Жару было как в паровозе, только малость блажного.

У Николая Андреевича в панельной перовской пятиэтажке начиналось тоже священнодейство. По-старомодному сначала поил он чаем, замечателен был толстый бутерброд с маслом и сыром – поддерживали с Ниной Михайловной молодятину, а затем не спеша доставал пакет с надписью «Свема», пахнувший химикатами, туго наполненный фотографиями паровозов. Не забыть один лишь запах тот. Представали перед нашим впитывающим взором сверхуникальные «фламмы» и «ижицы», вознесённо прибывали к деревянным доскам перрона курьерские Л^п, старинно посверкивали обручами «компашки», «трехпарки» и прочая древняя техника. Это было самое главное в жизни. О паровозах хотелось знать всё. Мишка по каждому фото что-то нравоучительно изрекал, Николай Андреевич с присущей тактичной флегматичностью поправлял, ибо Мишка редко знал что-нибудь толком. Домой ехали поздно, совсем уж вдохновенные, хотя и без алкоголя – этого не требовалось, эффект и так был велик, спускались в уютное цветистое метро, мчались по новогиреевской линии и удало орали под ликующий вой вагона друг другу в ухо про паровозы и девушек, чему-то хохотали всегда. Прощались деловито разгоряченные и тайно счастливые, и разойдясь, долго еще беседовали сами с собой, не помню, как и домой попадал.

Уже тогда Мишка был для меня как дитя, хоть и сам я был дитя. Я понимал, что он дитя и так к нему и надо относиться, прижимая досаду и раздражение. Да с кем еще поговоришь, поорешь так? Пускай и ерунду. Чувства преобладали.

Хотя чушь мы прекрасную несли. Вокруг доброго и важного были, скуки совсем не знали. Дружили без танцплощадок, при железке, по-мальчишески привязавшись друг к другу, вечно взволнованные большой темой, не пустотой. У Миши мама к тому же вокалистка была, я учился музыке профессионально, Мишка прекрасно знал классические оперы, и в этом тоже было нам единенье. Последнее письмо, которое я получил от него, как раз содержало видео с мировыми исполнениями арий из «Тоски» и «Богемы» с мишкиными восторженными восклицательными знаками, он почему-то особенно любил Пуччини, понимал в опере толк. В нем, при всей его бесшабашности и неотесанности, призраком присутствовала интеллигентность, и вообще был он человеком достойным.

Как ездили в Белоруссию и Рославль

Так вот, вознамерились мы с ним ставить П36 как памятник на Белорусском. И в ноябре 1982 года поехали в Оршу выбирать паровоз. Я тогда провалился в консерваторию, времени было много. На общественных началах работал в Ховрино на восстановлении «эски», где мы с Мишкой и познакомились, только раз в неделю бывал в студии. Постигал рабочую жизнь, а Мишка шофером работал на самосвале, мечтая о «Скании», которую барон фон Васильефф-52-й немедленно окрестил «Асканией Новой».

Пошли на Белорусском проситься на электровоз. Мишка вставил в треух железнодорожную кокарду, я тоже напялил что-то невообразимо похожее на форму и нацепил фуражку, в которой в ту пору ходил даже в булочную. В депо, несмотря на осеннее ненастье, топтался народ в суровом вечеру. «Что случилось?» - спросили у проходящего слесаря. «Батьку хоронят», - ответил он с юродивой лаской в голосе. В тот день были похороны Л. И. Брежнева, шел митинг.

Машинист взял, хоть и с усмешкой, до Вязьмы. ЧС2, жаркая задняя кабина. Понеслись в ночь – в очередную блаженную железнодорожную ночь, отправились почти от того места, где потом встал 0120-й, а теперь стоит ЛВ.

Мишка умучил вопросами. Только закемаришь – на всю кабину поросячий вопль: «Лё-о-о-ох! Сколько у нас по стране осталось ФД?! Как ты думаешь?» «Миш, да не знаю я», - скажешь недовольно под вопли тифона и гул движения. И так всю дорогу: только в голове затуманит – «Лёоох!»

Вяземский на ЧС4^т тоже взял до Орши. Тут уж не помню ничего, как ехали, провалились оба. Мишка голову на грудь уронил и сопит как младенец, пока на дикой скорости не приложит его обо что-нибудь. Да молодые, что нам.

В Орше невыспавшиеся, мятые и недовольные, рань-ранняя, пошли в депо. Похрапели перед дверью кабинета главного инженера. Наконец он пришел. Я умолил Мишку помалкивать там. Кабинет с суровым столом и единственной лампой, как в Отечественную войну, папки на столе и бумаги. Строгий статный белорус, из крепко служащих. Голос на фундаменте, как у диктора. «Нет, на базу вы не поедете. Не разрешаю. Вот есть у меня два паровоза еще не списанных П36 – 120-я и 165-я. Выбирайте». Мы выбрали 120-ю – круглее. На базу в Славное поехать не рискнули, в Белоруссии всё было строго, КГБ глядел оком недреманным, «застой» ведь еще был, подозрительность на железной дороге в тех краях с войны осталась. Так на глазок и решили. И получили машину с прямыми «ушами», и хорошо, не жалею.

Из Орши решили ехать в Смоленск, а там видно будет. Поехали на ВЛ80к, стоя в передней кабине, на том участке только провели электрификацию. Дежурная по станции по отправлении из Орши-Центральной вызвала: «Трофимов, не хулигань. Езжай так-то и так-то», на что машинист, круглый всезнающий дядечка, похожий на расторопного пуделя, в некогда выходном пиджаке с кой-как нашитыми петлицами, степенно ответил: «Конечно, это мы сейчас и сделаем» (запомнилось дословно). Тогда было проще, без лишней болтовни. Мы с Мишкой потом всегда вспоминали это: «Трофимов, не хулигань». «Это мы сейчас и сделаем».

Доехали до Смоленска-Сортировочного без остановок, как скорый. Интересно было в первой кабине на переменнике, первый раз, там многое другое, все не так, как на привычном ЧС2, на котором ездили с Савельичем, или на ВЛ23, на котором с Юркой Ермаковым. Прибыли в парк, стали у платформы Колодня. О! А почему бы не поехать в Рославль? Спрыгнули с электровоза – холод резкий ноябрьский, заморозок, солнце, тени броскими штрихами, рельсы раскаленно полыхают – пошли было к будке узнавать, что есть на Рославль, и тут… Не устаю удивляться, как Господь в нужном месте и в нужное время устраивал всегда железнодорожную жизнь, никогда не оставлял – тому подтверждение весь опыт странствий. Из-за вагонов на кривой по главному пути на Рославль появляется ТЭП60 и распускает белые усы и высокий пар на всю станцию. Не успели оторопеть, как видно стало, что везет он за собой, будто нарядная кобылка, запряженную «эушку» горячую. Мы замахали, зажестикулировали азартно – возьми, мол, до Рославля! – машинист принял нас за бригаду, придержал. Вприпрыжку помчались к тепловозу, машинист указывает пальцем назад – в заднюю кабину лезьте. И вот тут-то я оценил, что Мишка полон не только достоинства, но и благородства.

Влезаю по лесенке, перехватывая ледяные поручни, в сладкое тепловозное тепло, так радующее после уличного озноба, в надежное дребезжанье и машинный дух. Оглядываюсь – нет Мишки. Оборвалось всё. Гляжу, обвисая на ступеньках над станцией – где он?! А он ведет по настилу через пути за руки каких-то девочек, по виду второклассниц, с ранцами на плечах и в пушистых шапочках. Хоть и быстро ведет, но в сторону от тепловоза. Машинист стал кричать: «Ну что вы там?! Я главный путь перекрываю! Лезете или нет?!» А уж я так орал – чуть все потроха себе не выкричал: «Мишка! Беги сюда скорей! Миш-кааааа!!!» Слезешь – уедет тепловоз, не слезешь – машинист за шиворот скинет. Орем мы с машинистом в воздух истошно, а этот перевел школьниц и бежит неторопливой трусцой к тепловозу. Уж я в кабине душеньку-то на него отвел исступленной матерщиной, уж такие переливы выводил – но он не обиделся, прикорнул поникши, он никогда не обижался, добрый был. Только сказал против обыкновения спокойно: «Лех, они ведь могли под поезд попасть». Вот такой странный и нелепый человек был Мишка. В глубине души понравился мне тогда он серьезно.

Есть слайды, снятые на «Фоме», на которых запечатлено, как мы ехали той непредставимо далекой осенью на ТЭП60, везли горячую «эушку» на промывку в Рославль.

Приехали туда – над станцией витают пары как стадо лебедей, один «лебедь» уходит со сборным на Кричев, три «элки» работают на маневрах. Залезли сразу на одну, как само собой разумеющееся пустили нас, и катались в будке как дома, потом поехали под воду к колонке. Есть слайд – в шапке с кокардой наверху тендера Мишка. Он болтал и надоедал бригаде не умолкая, приставал, но помощник слушал его с тактичной невозмутимостью народного человека, только кивал на всё. Мы для бригады были как два каких-то чудика-инопланетянина, невесть откуда явившиеся – ну и ладно.

Машинист вдруг пристально поглядел на меня, когда встали, и произнес следующее: «Я тебя видел по телевизору, ты чинил паровоз. Садись за регулятор» - и встал. С волнением оказавшись за правым крылом паровоза впервые с наружным приводом регулятора (до этого ездил только на александровских «эрках» на киносъемках), я стал делать маневры – сам не знаю как. Открывался-закрывался, разгонялся, тормозил, вставал. Каким уж наитием? – не знаю, улыбался, видать, в тот момент Господь. Поступил в следующем году в Гнесинку, и на концерте памяти Чайковского, когда играли Первый фортепианный концерт и зазвучала эта гениальная начальная тема, я бы сказал, вечной радости, планетарно ликующая, вспомнил, как обернулся тогда ко мне в Рославле машинист и пустил за регулятор. Наверняка машинист посмотрел по телевизору программу «Знай и умей», была такая для детей, редакция на Шаболовке, где показывалось, как мы с Савельичем и Игорем Волошиным ремонтируем С^у в Киевской, многие тогда ее посмотрели, телевидение еще было в силе.

Мишка покуривал в уголке будки и поглядывал на меня с завистью. Машинист стоял рядом со мной совершенно спокоен и молчалив, видя, что управляю паровозом с понимающей осторожностью. Стрелочница, какая-то бедовая бабка, крикнула снизу: «Кто это там у тебя?» Машинист ответил: «Корреспондент, свои». «Я и смотрю – очкарик!» Женщины, как всегда, приметливы. В какой-то момент, вставая с вагонами, я поздновато прижал «своим» и чуть не выкатился за предел, машинист впервые за всё время издал какое-то шевеление в мою сторону. Стрелочница снизу сварливо крикнула: «Ну ты, корреспондент!» с прибавкой крепкого словца. Я виновато взглянул на машиниста, но тот вполголоса сказал: «Не обращай внимания. Баба без мужика». Я не понял тогда, что это значит, но успокоился. Покатались еще, пока не стемнело, остались слайды и фото. Мы с Мишкой потом всю жизнь вспоминали всё это. Всю жизнь, то есть сорок с лишним лет.

По дороге из Рославля в душной задней кабине ТЭ3 с ворчливым калорифером поехали со сборным до Фаянса – устремились в путь с ярко глядевшими уплывавшими огнями станций и светофорами, и тогда еще кое-где стоявшими по участку неживыми палками семафоров с крестами на мачтах. Мишка совсем уж достал меня. «Лёх! – раздавался внезапный вскрик сквозь и без того завывающую тоску дизеля 2Д100. – Сколько у нас в России осталось еще ЛВ?! Как ты думаешь, вообще. А?!» «Да не знаю, - злобно отвечал я. – Я говорил тебе уже, что не знаю». А про себя думал: хрен я еще поеду с тобой когда в поездку, псих. Но сколько раз потом ездил с ним, хоть Мишка всегда там или сям невпопад себя вел. Он был чем-то симпатичен – хохляцкой своей спесью, независимостью, презрением к любому неудобству, и еще к дефициту времени у собеседника. Бывало, скажешь ему по телефону «привет, Назарыч, ты прости, я сейчас занят очень», на что тот спокойно скажет: «Это ничего» - и говорит свое.

Мама его, Галина Ивановна, профессиональный педагог по вокалу, рассказывала, что в детстве Мишка упал с карта – он от рождения фанатично увлекался автомобилями – и сильно ударился головой. У него была мозговая травма, а не расхлябанность или глупость. Он был не только достойным, но и благородным человеком, бесстрашным против хамства, не смолчит. Однажды по прибытии с делегацией в Питер кто-то сказал ему что-то грубое, и он резко осадил, причем было видно, что в случае чего он готов и к драке. Странность его была жертвой увлеченности, а не дури или невоспитанности – при всей навязчивости и непристойности речи он был, повторяю, с присутствием интеллигентности в себе.

На каждой станции трудно и утомительно, как бы в измождении ТЭ3 делал маневры. Грузили тогда вагоны везде, промышленность работала, помню, на какой-то станции заезжали на подъездной путь, и ужасно пахло какими-то то ли кормовыми отходами, то ли костной мукой, то ли чем-то еще подобным, мы поражались, как это помощник из кабины может там высовываться. Иногда при движении назад, чтобы осветить им, включали из свой кабины прожектор, упиравшийся столбом света в какую-то преисподнюю, воспринимая каждое нажатие и выдергивание кнопки как жизненное событие. Долго стояли на станции Подписная – не брал Фаянс, и Мишку я там чуть не убил, ибо он не угомонился, сила была в нем к разговору неутолимая. Я этот попугайный крик «Лёоох!» век не забуду.

В ночной Фаянс прибыли измученными от долготы пути и воя ТЭ3, но всё же в неусыпаемом счастье от всего. В Сухиничи добрались на ТЭП60 с поездом Могилев-Калуга, 602-м, который прибыл вслед нам. Ходил такой когда-то по четным-нечетным. Словно всем привычный, но непонятного призвания странник в безвременьи Смоленщины и Калужчины – а всё же жизнь с ним была. Мерином таким бродил покорным по сторонней второстепенной дороге с вечным призраком войны. Машинист «тэпки» - пожилой, ернический, посмотрев через надетые очки наши документы «Пропуск ЦДКЖ», сперва высмеял хорошенько, но потом все-таки взял. ТЭП60 был тепловоз – рокот его не забыть никогда. Мы с Мишкой прозвали 602-го «Огни Фаянса». Эти сутулые неопределенного цвета вагоны были символом здешних мест.

Ночь кромешная, ноябрь, невообразимо давнишний. Низкий гул «тэпки». На станции Цех потянулись за скосом окна мрачными горбами силуэты заколоченных «лебедянок», это была база запаса паровозов фаянсовского депо. Плыла советская глушь, полная еще везде осветительных огней и всяческой жизни, зачастую нелепой и грешной, но уж какая была. Жизни – но не бессмысленного тлена и разрухи, как сейчас в глубинке. Очень родственно и отзывчиво было ехать по родине, постигая ее какая есть, вдалеке от столиц.

Знакомый машинист на ЧС2 взял от Сухиничей до Москвы. Приехали вареные, мятые, но полные счастья.

На П36-0120

В августе 1983 года, почти одновременно с восстановлением паровоза С-245 (будущего С.68) в депо имени Ильича прибыл П36-0120 из Орши для установки на постамент. Господь благоволил. Наша группа – Е. В. Ульянцев, А. С. Корочков, М. Н. Тиунчик и я начали возиться с ним. Опыта не было никакого, зато гонора и желания больше чем достаточно. Подружились в депо с Юрием Андреевичем Грибуниным, начальником маслораздачи – в прошлом паровозник, работал машинистом на узкоколейке Золотниковская Пустынь-Дюков Бор под Иваново, попал там в крушение, затем стал сотрудником службы водоснабжения Московской дороги, откуда за недюжинное гулянство был отправлен в депо имени Ильича на эту должность. Мы с Мишкой прозвали его «дед Грибуня». Мишка приходил на паровоз, который стал нам как второй дом. У нас – свой паровоз! Сначала машину держали на улице, где мы пытались парить его паром из котельной (нам провели рукав с наконечником!), чтобы затем покрасить ровно, а после поставили на вторую ступень, в цех ремонта электросекций. В ящичке на тендере были полотенце, мыло и стиральный порошок. Больше, конечно, общались, чем трудились в радости от нахождения при паровозе, да еще таком. Мишка был всегда как бы расслаблен, он больше курил и говорил, чем трудился. Ленился, мало что умел. Но представить себе паровоз без него было невозможно.

В августе 1984 года паровоз был установлен на постамент у Белорусского вокзала напротив веерного депо. Мы ходили на него как на родную планету. Что-то подкрашивали, подмазывали и никогда не трогали превосходную белорусскую консервацию, как чувствовали. Паровоз был абсолютно комплектен, и мы хранили на нем всё, что могли. Навстречу отправлялись поезда с ЧС2, а вскоре с ЧС7 (в депо Ильича они были голубые). Приятно было глядеть в раскрытое окно машиниста из будки на живые поезда, словно самому готовиться к отправлению, и вести себя с Мишкой как бывалый паровозник. Никто и представить себе не мог тогда, что наш паровоз когда-то будет работать.

Однажды притащили с маслораздачи от деда Грибуни в будку ведро керосина (проблем не было ни с чем), окунули в него концы и бросили на пол, готовясь идти протирать машину. К счастью, ведро убрали на тендер. Мишка стоял, курил и, как всегда, бездоказательно что-то утверждал менторским голосом с периодическими приступами эмоций, перебивал, как обычно. Искра с сигареты упала на концы, и они оранжево полыхнули шумящим столбом до потолка будки, напугав страшной яркостью. Не помню уж какой железякой смахнул я их в открытую дверь, от которой отскочил Мишка, и они буйно пылали внизу на асфальте, к счастью, ни на кого не попали из прохожих (сколько раз Господь спасал по любви нашей). Однажды Мишка крепко стукнул Женю по ноге подножкой, которую снимали с болтов для обжига и последующей покраски, тот прыгал на одной ноге, вопил и грозился Мишку извести. Всяко было. Но, повторяю, представить себе эту планету паровоза без Мишки было невозможно. После работ садились на ограду поворотного круга, закуривали и любовались на свою машину. Она и правда была удивительно хороша, того стоила.

Начался вандализм 90-х. В 91-м весной ярко солнечным утром я пришел на паровоз и увидел украденный с будки герб, разбитые манометры и гнутые их стрелки, вышибленное стекло. До этого на паровоз не посягал никогда и никто, в будке было цело всё до винтика, полотенце, мыло и порошок продолжали лежать в ящичке тендера. Наступили новые времена.

Мишка увез к себе на дачу кое-что с паровоза – стекла с футлярами, таблички с тендера. Что-то потом пригодилось, когда паровоз делали в Тихорецкой, но делали его там варварски, и таким первозданным, как пришел, он уже не остался. На снятии паровоза с постамента в 2014 году был Мишка, был и Савельич, еще жив он был, а теперь уже и Мишки нет.

Вот я сейчас пишу все эти отрывистые воспоминания, и вдруг какая-то холодная чужая ладонь влезла в грудь и неприятно сжалась там – опять стало понятно, что Мишки нет.

Поездка в Осташков

В январе 1985 года поехали в Осташков с Мишкой и герр бароном фон Васильефф-52. Зима, мороз, снега тогдашние, настоящие. В депо Осташков среди громадных сугробов стоял «самоваром» паровоз «фрау»-нефтянка, на станции работала «лебедянка» на маневрах. Встретил нас мой старший товарищ по Ховрино машинист Алексей Померанцев, у него был как раз день рождения, и мы были приглашены им на пированье в «гнилушку» на Володарского, 58. Ночью Леша провожал нас на вокзал, и всю дорогу, скрипя ботинками по снегу при минус 25, мы слушали паровозные гудки маневрового со станции. «Горбатый» уходил на Бологое в час четырнадцать, поехали на тепловозе ТЭП60-023 депо Великие Луки. Старая даже по тем временам машина, кабина – дуршлаг. В задней кабине Мишка улегся на пол и закрыл собою печку, тепло из которой алчно сосал, а мы с Андреичем-52-м мерзли и пинали его за это, как говорил Андреич, «в обильное мягкое гузно». 52-й вез с собой железную табличку с паровоза ТЭ-7118, которую после привинтил у себя в квартире к стене. Мишка в Москве помог ему дотащить ее до Каланчевки, так как Андреич был телесно худосочен и сам бы не донес (в Битце он зашвырнул ее в глубокий снег за кусты и после приехал за ней с санками). За путаную речь 52-й прозвал Мишку «гугнивый». Прозвище прижилось. Но Мишка Андреича, как и я, обожал, и каждый раз при встрече бросался обнимать его, от чего 52-й всякий раз испуганно отскакивал. Мишка очень чувствовал и любил юмор, порой смешно и своеобычно шутил, поэтому 52-й с его великолепными шутками был ему близок. Однажды я сказал Мишке «и потом, Борменталь, никогда не читайте советских газет», на что он противу обыкновения тихо и, я бы сказал, убедительно рассмеялся. Смешным местам из любимых книг или чьих-то высказываний он всегда потихоньку и убедительно смеялся.

У него был хороший слух и голос, мамин сын. Он ходил вместе со мной и моим другом композитором Ваней Вишневским на хор, пел там, однажды в одном концерте с ним мы пели в храме Троицы в Никитниках кант времен Петра «Пейте, братцы, попейте». Этот кант нам во всех смыслах нравился, выучился легко.

На машине в Мытищи

Получила наша молодая семья в порядке улучшения жилищных условий комнату в Марьиной Роще в марте 1987 года. В апреле я приболел фарингитом, сачканул, не поехал в свою студию, созвонился с Мишкой, и тот позвал меня кататься с ним на МАЗе-тягаче на перевозке домовых панелей, он работал шофером. Я поджидал его на Шереметьевской на углу Первого проезда. Спустя сорок минут весь в сизом дыму показался панелевоз и с глубоким выдохом встал у бордюра. Я еле влез в высокую кабину, в которой непривычно одетый в спецовку Мишка долго смахивал куда-то с сиденья какие-то тряпки. С ревом поехали по Шереметьевской в сторону Останкино, Мишка рулил как драйвер. Машину он водил очень хорошо, учил ездить мою жену – теоретически совершенно раздолбайски, но увлеченно, терпеливо, много вкладывал в это себя и неизменно был абсолютно невозмутим. Научилась она у него ездить весьма неплохо. Машину он водил действительно отлично и всегда спокойно, я никогда не боялся с ним ездить. И отлично он знал машины, это было его генеральное увлечение. Тут дока он был настоящий. Я его и на автомобильных парадах видел за рулем ретро-машин. Такой важный и авторитетный! У него и адрес-то какой: mnt-diezel!

Поехали в Мытищи на стройку дома. Лихо было глядеть на улицы с высоты МАЗа! Кататься не водить: лепота. Весна, теплый ветерок за окном, солнышко, первая травка, молодость! На спуске проспекта Мира перед ВДНХ нас подрезал какой-то легковой и царапнул по правому крылу и баллону, который, к счастью, не взорвался. «Номер! – оскорбленно заорал Мишка, уставив палец на легкового. – Номер!» - но легковой смылся. Мишка остался стоять, включил аварийную мигалку, сходил, вызвал из телефона-автомата техпомощь. Приехал через час, пока мы нервно курили и Мишка аппетитно материл легкового, какой-то раздраженный мужик, посмотрел баллон, потыкали гаечным ключом в царапину, поругал Мишку, тот разразился бурным полемическим ответом в своем духе, и на том они порешили, что можно ехать дальше ввиду незначительности ранения. Поехали в Мытищи, дом почти у станции с левой стороны от Москвы, стали ждать крана. Мне нужно было заниматься, приближались экзамены в институте, и я в огорчении, что не удастся прокатиться назад, пожал Мишке руку и зашагал на электричку, чтобы ехать домой за фортепиано.

С тех пор всегда вспоминал нашу поездку, проследуя Мытищи и глядя на тот давно заселенный многоэтажный дом. И теперь вспоминаю, только со вздохом о молодости и ушедшем товарище.

15 ноября 1987 года

15 ноября 1987 года состоялось уникальное для советских времен событие – празднование 150-летия железных дорог России. В Ленинграде наряду с уже известной «овечкой» номер 324 с ретро-вагонами ожидалась сенсация – поезд с гостями праздника должен был вести из Ленинграда в Павловск горячий П36! Так как с 31 декабря 1981 года эти машины подлежали списанию, увидеть «Победу» рабочей не представлялось и в сладком сне. Но наступили пассионарные горбачевские времена – удивительно одухотворенные и пробуждавшие к жизни, и невозможное стало явным. Поехала на праздник в Питер целая делегация от клуба. Был там, конечно, и Мишка. Его зычный и весьма проникновенный голос раздавался вещательнее всех. Без этого тембра вообще трудно себе представить любительское движение. Лейт-тембр такой.

Незабвенные с сырым ноябрьским снегопадом питерские дни праздника. Чувство небывалого. Первый ретро-поезд. После потрясшего знакомства с живым П36 – не забыть никогда это чувство глубокого, законченного восторга от художественного зрелища его прохода – поехали на квартиру к Юрию Ильину на Черную речку для проведения собрания, человек девять. В маленькую комнату в коммуналке, в которой Юра категорически запретил в коридоре даже шептать ввиду шекспировских коллизий с соседкой (в туалет выводил каждого лично), набились все в кучу, лично я лежал на полу, удачливые на диване. Чем-то это всё напоминало ранние съезды РСДРП или вечеринки народовольцев. Ильин и Никольский начали прочувствованно толковать цели и задачи любительского движения, которое набирало силу и в наступившие времена обрело свежие возможности, как вдруг раздался сильный свист. Это торжественно сопел уснувший Мишка. «Ты! Ты его привел. Я тебе говорил не брать его! – с ядом в голосе загремел Никольский, уставив на меня по-императорски палец. - Вот теперь сам давай уводи его отсюда! Твой кадр!» «Мишка! Кончай! Хорош спать!» - зашипел я (ехали до Питера в электровозе, а на ЧС2^т мотало в задней кабине так, что убиться можно, не то что спать). Мишка мотнул головой и затих было. Юрий, недовольно помолчав, продолжил что-то о целях и задачах весьма важное. Никольский поднял было палец, чтобы дополнить тоже чем-то весьма важным, как раздался теперь уже храп – всепобеждающий. Тут уже и Никольский, и Юра начали словесно громить меня. Я трясанул Мишку за плечо изо всех сил, он обиженно очухался и прошептал: «Всё. Всё, Лёх. Больше не буду». Теперь уж я был рядом и сильно толкал, когда подступало в его дыхании коварное затишье. Собрание состоялось с надеждами на будущее и радостью наличия единомышленников и новых горизонтов, многое и правда впоследствии сбылось, любительское движение оказалось плодотворным, ибо зиждилось на любви. Все еще были совсем молоды. Вскоре родилось ВОЛЖД.

Додик в тапочках

Начиная с 1990-го года я стал организовывать обкатки паровозов с поездами. Одна из них затеяна была в Рославле. Март 1991 года.

Добирались туда обычно через Смоленск. Туда ехали ночным брестским, а оттуда до Рославля шел знаменитый 183-й Ленинград-Жданов, которым можно было утром прибыть в Рославль. Про этот поезд говорили: «Бывают поезда хорошие, бывают плохие, а бывают мариупольские». Тот еще был поездок… Еще ходил там Рига-Воронеж 169-й, но он прибывал днем, поздновато. Можно было на дизеле Д1 от Смоленска, но очень уж долго и тесно.

Я ехал в купе, чтобы поспать, был тогда уже бесплатный билет ВОЛЖД, мне как члену совета полагался, а братия ехала в общем. В Рославле иду в сторону депо, смотрю – все собрались в круг в конце платформы. В середине круга Мишка. Все хохочут. «Что такое?» - спрашиваю. «Ты на ноги его посмотри». Гляжу – Мишка в тапочках на снегу стоит. Я ему: «Это что?» «Лё-оох! У меня сапоги в поезде украли». Из жалости отдала ему проводница свои вьетнамки. Повели его в депо, надел он чьи-то еще запасные носки, дотопал до будки стрелочника, там грел ноги. В депо его привели к заму по эксплуатации, душа-человеку Николаю Гавриловичу Стародубцеву, тот сперва хохотал вместе со всеми присутствовавшими в «брехаловке», потом повел на склад, где выдали Мишке новенькие шикарные служебные сапоги, как по нему пришлись. Тогда при Советах всё проще было. «Дуракам счастье», - буркнул на это Никольский. А Мишку прозвали в той поездке «Додик в тапочках». Имя Додик еще раньше придумал ему барон фон Васильефф.

На обратном пути от Аселья после обкатки сильно мы напились в мотрисе с неким, как выяснилось, СЦБистом Толиком, который оказался напротив нас на диване в подошедшей новенькой мотрисе АЧ2. Толик, увидев, что мы железнодорожники, молча достал из-под сиденья большую резиновую медицинскую грелку и зубами оторвал крышку. Весь вагон пронзительно охватило запахом дубленого градуса. В грелке был коричневый самогон первейшего качества. Толик молча достал кружку и протянул, самогон забулькал, побежал. Толик вынул из кармана оловянную столовую ложку, побрызгал туда самогон и молча поджог зажигалкой. Самогон сине загорелся. Лейка была литра на два. Перепились за два часа жутко. В Фаянсовой кое-как добрались до депо (некоторые сперва, закинув руки назад как пловцы перед прыжком, долго опрастывались в станционном сортире), жутким усилием воли заставил я себя осмысленно переговорить с дежурным, разместились в бригадном до вечернего поезда, завалились сразу намертво на не застеленные матрацы. Мишка появился откуда-то из тьмы коридора: «Лёх! Мне бы надо помыться…» Эк гигиена какая его охватила. «Душ, говорю, там». Он побрел. Вскоре в душевой начали громко падать какие-то шайки. Откуда-то он взял их там. Я после заходил – никаких шаек не увидел. Загадка.

Ночью в поезде на Москву щиплет кто-то меня за локоть: «Лёх. Дай угля». Я говорю: «Назарыч, паровоз на мазуте был, нету, не захватил» (перенял у 52-го-Васильева традицию прихватывать из поездок маленькие кусочки паровозного угля и класть их в книжном шкафу). «Не того. Дай активированного угля. Очень нужно». Разбудил он, оказалось, всех: «У тебя угля нет?» Кто-то из наших с матюками дал ему угля.

Паровоз был тогда Л-3919. В интернете есть мишкин слайд с той обкатки. Написано под кадром «размещено с разрешения фотографа». (Да, Мишка добрый был, совершенно не стяжательный). Раскрасили ярко-красным, почти оранжевым, передок, нарисовали буквы «СССР», была тогда такая мода, поезд дали нам неплохой, хопперы, полувагоны, теплушка для проезда фотографов. Поехали на Аселье, со стоп-кадрами. Зима еще была по факту, солнце, морозец легкий, длинный день, снега, дикие сумрачные смоленские леса - хорошо! Есть что вспомнить. А фото те не смотрю никогда – расстраиваюсь всегда и волнуюсь. Отлетели журавли!

Мишкина свадьба

Мама мишкина, Галина Ивановна, хотела его остепенить и, стало быть, женить. Нашла ему девицу. Мишка ведь был такой породистый, рослый, элегантный, эффектный, казацкого плана, несмотря на эту его несколько бабью всегдашнюю улыбку. Ну, свадьба назначена - мы кое-кто приглашены из себе подобных сумасшедших, с ним за столом. Мишка восседал словно балованный жизнью гайдук, аристократично курил. Грудь насыщенная, рубаха белая, осанка, величие. Свадьба шла хорошо. Но тут как-то вдруг выяснилось, что за столом нет невесты. Я спрашиваю: «Миш! А где же невеста?» Ответ цитирую дословно: «А хер ее знает, чёртова кукла». Вот такой он был. Но не злой. Скорее, если тактично сказать – прямой. Непутевый, но родной.

Белоруссия

В этом же 91-м году осенью поехали с ним в Барановичи. Нам сообщили, что там работает горячий паровоз, это уже редкость к тому времени была – поехали.

По приезду выяснилось, что именно в этот день паровоз ушел куда-то на ремонт, и мы его не увидели. Пожалели потраченные мишкины деньги, и было принято решение ехать в Лиду, оттуда в Молодечно, оттуда в Минск и домой, чтобы посмотреть здешние дороги, одна из них Бологое-Седлецкого участка. Впервые познакомились с Белоруссией, этим чистым прекрасным краем. В Лиде зашли в продовольственный магазин и после голодухи России были потрясены, увидев молочное, сыр, колбасы - и никого народу. Алчно поедали всё это с видом в окно на развалины лидского замка – сметана стеной, кефир снежно-белый, изумительный, творог нежнейший, колбаска свежестью пахнет – приговаривали оба: «Это просто потрясающе. Нет, это совершенно потрясающе». Не забуду вкус и свежесть этих продуктов. На участке Лида-Молодечно довелось встретить двухпутку с полуавтоматикой – редкий случай. Лида-Молодечно – название маршрута звучало словно переливы на цитре, музыкально законченно. Ехали в первой кабине дизеля ДР1П с ручкой контроллера, как на ТЭ3. Машинист по дороге рассказывал о последствиях чернобыльской катастрофы. «Грибы, говорит, собирали в первый год, никто нам не говорил ничего. А они подозрительно большие были. И теперь собираем. Но многие пострадали». Вся Бологое-Седлецкая старина на линии, что осталась после войны, была еще цела и нетронута.

От Молодечно до Минска ехали на электричке ЭР9Е. Синяя, в белорусской манере. При отправлении из Молодечно произошел конфуз. Мишка вдруг сильно пукнул – и в этот самый момент в поезде погас свет. Хохотали вусмерть. Всегда хохотали с ним, когда вспоминали это.

По прибытии в Минск до скорого на Москву пошли в буфет. Там на стене среди гирлянды консервов красовался разверстый, как опереточный герой на афише, жареный петух. После российского голода 91-го года это показалось каким-то чудом. Достоял в очереди, попросил петуха и неудержимым натиском слопал его целиком. Мишка отказался: неизвестно сколько, говорит, он тут висел. Ночью в шикарном купе поезда «Белоруссия» №2 Минск-Москва (синие фешенебельные ярко сверкавшие вагоны) стало худо… Не спал, вставал с хрустящего белья. Утром Мишка меня еле добудился.

После этого случая, когда болтали с ним и в шутку ругались, он всегда спрашивал: «Да?! А кто в Минске петуха сожрал?!»

Однажды в Смоленске во время очередной поездки в Рославль для съемки рабочих паровозов, году в 88-м, кажется, мы присутствовали с Мишкой при драматической сцене. Кушали в буфете помпезного вокзала Смоленск-Центральный в три часа ночи что-то прогорклое, я взял стакан соку яблочного, кисленького, и тут к нам подошел дедушка - тихий такой деградант: «Ребятки. Можно мне вашу водичку допить?» У меня треть стакана осталось соку, пододвинул: «Пейте, дедушка, пожалуйста». Тут дедушка достает из кармана пластмассовую бутылочку с ярко-синей жидкостью, на этикетке написано: «Стеклоочиститель ОС-3». Наливает в стакан с остатками сока – поплыли пузыри – и аккуратно выпивает. Мы с Мишкой отвернулись… Всегда вспоминали потом эту сцену: «Ребятки. Можно мне вашу водичку допить?» Прав был дедушка: мы тогда еще были ребятки.

Остались фото с тех съемок. Л-4086, знаменитая рославльская героиня. Привезла в Астапковичи 30 полувагонов порожних, молотила отсечкой густо. Солнце было, красиво, хорошо тогда сняли. Паровоз возил полувагоны в обкатке на Астапковичи в сторону Кричева и в Рославль-2 - цыганское место с целой колонной военных санитарок-«егоровцев», со знаменитой базой запаса паровозов.

Умиравший отец

В 2009-м году умирал мой отец. Его вернули из больницы с тяжелым заболеванием мозга. Мы с мамой захотели перенести его из комнаты, где он лежал, в большую комнату, надеясь, что, увидев ее, он хотя бы немного просветлеет сознанием. Сказали отцу, который еще мог понимать речь. Тот кивнул и сказал: «Пусть поможет Миша. Миша добрый». Мишка всегда был очень обходителен с моими родителями, оперное пробуждалось в нем. Мишка приехал по моей просьбе – он отзывчив был. «Здрассте, Борис Зиновьич!» - бодро поприветствовал, входя в комнату. Отец поднял ладонь: «Здравствуй, Миша. Мы очень тебе благодарны, что ты согласился помочь». «Да что вы, чепуха! Сейчас момент!» Отец был массивный, тяжелый, мы с Мишкой взяли его вдвоем и перетащили в большую комнату. Отец огляделся, узнав всё, горестно покачал головой и попросил унести его обратно. Мы его еще таскали в ванную, вымыли, Мишка помогал. Когда вышли в коридор, Мишка сказал: «Да, Лёх, он не жилец. Ты уж не обижайся, но это так». И меня поразило, каким голосом он это сказал – и твердым, и участливым. Мне стало смиренно, а не горестно.

Отец выбрал его. И я почему-то сразу решил пригласить помочь именно Мишку среди многих.

Когда куда-то подвозил – денег никогда не брал и ругался: «Давай кончай, Лёша! С ума сошел?! Аль ты, Алексей Борисович, одурел на старости лет?!» Всё это как всегда патетично и с прибавкою крепкого словца. Один раз я был в поездке, а поезд надо было встретить, посылку из Молдавии. Он согласился на машине съездить с мамой, денег, конечно, с негодованием не взял, всё привёз и помог дотащить до квартиры. Я ее спросил – не заболтал он тебя? Она ответила: «Что ты. Он был сама приветливость, энергия и обходительность». Было в нем шляхетское, интеллигентское - было.

Разговоры по телефону

Все недолюбливали, когда он ехал в поездки, иные просили вовсе не сообщать ему, на что он жестоко обижался, впрочем, быстро отходя. Он был именем нарицательным, когда речь заходила о громкой болтливости и некомпетентности. Однако представить себе без него обиход клубной жизни было невозможно. И при всем при этом все общались с ним, и он со всеми, всех знал, обо всем понятие имел. Дружил с Андриянычем – тот звал его «Тивунчик», герр барон фон Васильефф-52-й звал его «Миня-неслух». Я его звал Назарыч.

Но при этом всегда читал он много о старине локомотивов, о конструкторах, любил находить в них человеческое, биографическое. Очень любил рассказывать, какой блаженный был Раевский, как он опаздывал на лекции и приходил с черным лицом и руками с паровоза, как давал студентам деньги или бутерброд – нате, покушайте, молодой человек. Мишку это всё очень волновало. С годами он становился серьезнее – мы с Ваней Хилько не раз замечали это. Книги, знание, общение остепенили его. В результате он стал соавтором книги о паровозах ИС. Это представить себе было невозможно: Мишка едва писал по-русски, так же непутево, как жил и говорил. И вот выходит великолепная книжка Бориса Владимировича Барковскова с Димкой Шибаевым, и там мишкина фамилия среди авторов. Борис Владимирович относился к нему уважительно и даже родственно. Бывало, скажет: «Вы не звоните сейчас Мише, он, по-моему, с ночи сегодня, отдыхает». Мишка работал в метро на осмотре составов день-ночь-двое суток. Иногда, бывало, едешь в метро, вспомнишь это и становится не по себе…

Звонил всегда невпопад – «привет, министр!» или «привет, профессор!» Я, бывало, пробурчу: «Назарыч, не могу сейчас, после». Он потом опять звонил и приговаривал: «Не имей привычку не брать трубку. Я же не просто так тебе звоню». Звонил деловито: «Лех, здравствуй, Тиунчик». Я ему: «Мишк, занят сейчас». Он: «Это неважно». Говорил долго и лишь бы о паровозах и конструкторах. Говорил без цели – лишь бы о любимом, как в юности. Иногда без приветствия сразу: «Ну что, дорогой ты мой профессор, слушай сенсацию…» Начинался, как иронически говорил в таких случаях барон фон Васильефф, «триумф». Невольно увлекался я и начинал болтать с ним, выслушивая нравоучения в свой и чужой адрес, профессорскую критику, не всегда верную, но непременно патетичную и со словами «извини ты меня, Леша, но…». «Щуки», «Маруси», Раевские и Лебедянские в этих разговорах оживали у обоих собеседников, превращались в знакомцев, разгоралось вдохновение, как в паровозе при растопке. Бывало, на Волге у себя – да вот хоть и этим летом – опущусь на топнущий валун, ноги болтаются в золотистой теплющей воде – и разговариваю с Мишкой, поглядывая на пароходы (у нас до сих пор так там зовут всякий речной транспорт), эдак с час, и если есть кто на берегу, слышат – удивляются этим разговорам пожилого чудака о каких-то паровозах, старомодных деталях. Присылал он мне уникальные фото паровозов – очень интересные, он под конец жизни замечательно научился отбирать фото, был знаком с коллекционерами, нашел массу новых интересных вещей по П36 – эта машина осталась для нас с ним навсегда глубоко почитаемой, с ней мы были родственно связаны с юности, тут много личного. В письме к фото бывало приписано напутствие: «Развлекайтесь, господин генерал-директор тяги», или «Держи, профессор, только в штаники не наделай», или «наслаждайся», в ответ я иной раз напишу в сопроводиловке: «Это тебе, моя радость» или «На тебе, дорогуша ты мой». Фото от него да - всегда уникальные и интересные. Были.

Расставание

Относился к себе шелапутски, к болезням наплевательски. Был мужественен, терпел боль, не жаловался. Попадал в больницу и с давлением. Помню, как лежал он в Склифе с тяжелым переломом – хоть бы что: и там нравоучал и командовал, утку вручал царственно, лежал раскидисто, как Степан Разин. Курил как сапожник, непрерывно. Ужас это был, сколько раз говорил ему, но он только морщился. Никакой упорядоченности в питании, конечно, не имел. Не знаю ничего о его семейной жизни последних лет – была ли она? На даче в Зеленоградской бывал часто, я, бывало, еду в Кострому, всегда вспомню о нем и о его запущенной, неприбранной даче, был там один раз. Вся жизнь его была неприбранная. Под конец совсем он седой стал.

В армии он не служил по диагнозу. Может, мать его уберегла. В Бога напрямую не веровал, но сочувствовал. Однажды попросил его остановить у храма, но предупредил, что вернусь не сразу. «Ну и что, профессор?! Я тебя что - хворостиной гоню, как дородного хряка? Иди, я подожду». И подождал.

И вот вся эта неприбранная, смешная немного, но чистая, беззлобная и по-своему очень интересная и содержательная жизнь внезапно закончилась. СМС-ка пришла: «Плохая весть, мужики. Тиун умер».

Упал на работе в раздевалке, момент. Не выдержало сердце всей этой непутевости, запущенности и бессонных ночей. В 59 лет.

Не раздастся в трубке больше «привет, профессор».

И чем дальше, тем сильнее не могу, не хочу и не смогу поверить в то, что его нет.

Светлая память.

А. Б. Вульфов

Уважаемые коллеги!

Это было последним сообщением ТМН. Этой ночью на работе, в электродепо Владыкино Московского метрополитена, умер Михаил Назарович Тиунчик.

Он был не очень удобным человеком, имел свое мнение и не стеснялся его высказывать. Был страстным любителем отечественного машиностроения, особенно автомобильной промышленности и паровозостроения. Всегда восхищался талантом замечательных советских конструкторов. Только вчера он с увлечением отвечал на мои вопросы о том, как надо было снимать и устанавливать насос-форсунки ЛенКарЗ на двигатели ЯАЗ-204, какие размеры выдерживать. Вечером я посмотрел чертежи и сегодня хотел перезвонить, чтобы уточнить еще кое-что…

Сообщаю в этой теме, потому что, хотя Мише и довелось порулить много на чем: ГАЗ-52, ЗИЛ-130, ЛиАЗ-677, ЛАЗ-699Н, КрАЗ-258, КрАЗ-6505 и т.д., не говоря уже о музейных ГАЗ-АА, МАЗ-200, МАЗ-205, ЗИС-154, Икарус-180, но главной своей машиной он всегда считал МАЗ-504В, которая сделала его шофером. Он всегда повторял - не водителем, а шофером, вкладывая в это слово смысл не просто наемного работника, а хозяина машины, заботившегося о ней. И это были не простые слова. Многие его всерьез не воспринимали: что-то кричит, что-то доказывает, с кем-то ругается. Но никогда не забуду, как лет тридцать назад в тесном 3-м автобусном парке (на старой территории) Миша слету загнал на канаву задним ходом сочлененный Икарус-180, хотя до этого на нем никогда не работал. Многолетний опыт на панелевозе плюс чутье.

Остались следы. Миша был одним из авторов книги о паровозах серии ИС, активно помогал в книгах об автомобилях ЯАЗ и МАЗ М.В. Соколову.

Фотография, сделанные в августе 2024 года.

Помним.

Написано для автомобильного форума