Дорога, музыка, поэзия…
Павловский вальс, «Тройка», «В вагоне», «Другие берега». Попутные песни и большая литература. Вдохновлённые стальными магистралями.
Ведущая — Марианна Ожерельева. Гость в студии — Алексей Вульфов, председатель Общества любителей железных дорог.
Ведущая: Здравствуйте. Эфир телевидения Российских железных дорог продолжает программа «Дорожная грамота». Сегодня в центре нашего внимания крайне интересная тема — это взаимодействие культуры и железных дорог. Гость нашей студии — Алексей Вульфов, историк железных дорог. Алексей, здравствуйте.
Алексей Вульфов: Здравствуйте, Марианна.
В.: Алексей, безусловно, тема интересная, потому что это неотъемлемая часть железной дороги от культуры Российской империи. Если мы обратимся к году создания железных дорог — мы с вами не раз в этой студии, опять же, говорили о первой железной дороге — все-таки давайте обсудим: насколько железная дорога отражала на себе некие реалии эпохи, в частности XIX века, в полной мере?
А.В.: В полной мере! Во-первых, миссия железнодорожного транспорта она была культурной просто по назначению.
В.: Просветительской.
А.В.: Да, получилось так, что просветительской. Потому что дело в том, что, вообще говоря, первая Царскосельская дорога она же не была железной дорогой в современном понимании. Это был прогулочный аттракцион, которым, конечно, пользовались в первую очередь представители знати петербургской для поездок в Царское Село, в Царскосельский дворец, где Царскосельский лицей, а в очень скором времени — в Павловск. И Франц Антон фон Герстнер был человек очень прозорливый. Он сразу же создал не просто систему передвижения — железную дорогу как средство перемещения из пункта А в пункт Б, — а создал как продюсер вспомогательную систему дополнительного бизнеса.
В.: То есть как некие развлечения, которые приносили бы прибыль потом железным дорогам, акционерному обществу в частности?
А.В.: Да! Во-первых, гостиницы и даже ипподром.
В.: Все было продумано.
А.В.: А кроме того, еще в Павловске концертный зал.
В.: Европейский подход.
А.В.: В истории искусства получилось так, что этот концертный зал стал первым концертным учреждением в России. Ведь до создания в 1859 году Русского музыкального общества как таковых концертных залов именно для оркестра в России, в общем, можно сказать, не было публичных.
В.: Это на этой площадке Шаляпин в частности выступал?
А.В.: Это позже, это позже даже. А до этого, когда Герстнер организовал там этот Павловский концертный зал, куда, конечно, приезжали наслаждаться музыкой — понятно, что там играли музыку, в нашем понимании, развлекательную, хотя, конечно, ее назвать таковой нельзя, сейчас я скажу почему, — то там был приглашен дирижер Йозеф Герман из Вены. И этот Йозеф Герман прославился тем, что благодаря ему мы знаем сейчас «Вальс-фантазию» Михаила Ивановича Глинки. Я бы хотел, чтобы наши телезрители сейчас хотя бы на несколько секунд вспомнили эту великую и замечательную музыку. Так вот Глинка написал ее для пианино, а Йозеф Герман переложил ее для оркестра. И Глинка высоко оценил эту редакцию «Вальса-фантазии». Это стало одним из любимейших сочинений в Павловске, и поэтому саму «Вальс-фантазию» долго называли «Павловским вальсом».
А.В.: А после этого дирижером на протяжении 15 лет был Иоганн Штраус. Да, знаменитый король вальса, но что меня глубоко растрогало, когда я узнал о его деятельности музыкальной: коммерческая его деятельность восхищает скорее не с точки зрения Штрауса, а с точки зрения русского государя — он получал здесь, по-моему, 22 тысячи золотых рублей в год! В жизни, я думаю, в Вене он таких денег бы никогда не получил. Но дело не в этом. Он, приехав сюда, все время играл музыку русских композиторов — Глинки в частности. Он всячески пропагандировал лучшие сочинения и русских композиторов для оркестра, а не только немецких и не собственные вальсы. Он вошел в историю как совершенно неотразимый любимец женщин Петербурга! На него ездили смотреть как на чудо, просто как на мужчину — это был ко всему прочему еще очень красивый человек, совершенно неотразимый. И это тоже связано с Павловском. И после этого Павловские концертные сезоны стали грандиозной летописью развития симфонической музыки России, потому что там дирижировали такие люди, как Николай Малько. Там были концерты, полностью состоявшие из сочинений русских композиторов современных — Лядова, Римского-Корсакова, Чайковского, — и публика ездила туда именно на концерты.
В.: Публика определенного уровня и класса развития? Все-таки здесь мы видим вот эту градацию четкую: не всем были доступны, получается, возможности попасть на эти концерты, или зависело не только от размера твоего кошелька?
А.В.: Нет, железная дорога давала третий класс! С самого начала, с первого же поезда, называлась «линейка»: то есть вы садитесь на платформу, на ней деревянные лавки…
В.: И пожалуйте на концерт в Павловск.
А.В.: Будьте любезны на концерт! Дымок от паровоза, тут все — но люди тогда были невзыскательны, потому что, собственно, опыта комфортных путешествий у них не было. На лошади когда ехали, на телеге или в санях, там не было ни печей, ни туалетов. И поэтому и в вагонах первых поездов тоже ничего этого не было долгое время. Но недалеко было ехать, а газеты писали: «60 верст в час, страшно подумать!» Казалось, что это вообще все мигом пролетает дорога. И они туда ездили, включая Кукольника и Глинку. Нестор Кукольник подписал слова к уже сочиненной «Попутной песне» Глинки: «Дым столбом кипит, дымится пароход…» Интересная вещь, которая для меня лично пока не раскрыта: «Веселится православный наш народ…»
В.: «Православный наш народ», да.
А.В.: Да, вы все как всегда знаете! «Веселится православный наш народ…» Он в письме Глинке пишет, что «я по дороге туда встретил паровоз и его очарование», но в тексте он пишет: «Дым столбом кипит, дымится пароход» — то есть называет по тогдашнему принятому понятию: паровая машина, в смысле паровой ход. Паровоз вообще считается, что это слово придумал Греч, редактор «Северной пчелы» — журнала, да. И Кукольник писал: «Для меня железная дорога — очарование и магическое наслаждение». Глинка более сдержан, он пишет: «Мы с удовольствием катались в Павловск по железной дороге на концерты и слушали игру господина Германа, которая мне показалась симпатичной». И правда, Глинка потом сделал все-таки свою третью редакцию «Вальса-фантазии». Но тем не менее, вообще говоря, крупнейшее явление в русской симфонической музыке — «Вальс-фантазия» Глинки, как и крупнейшее явление вокальной музыки — «Попутная песня». Дело в том, что ничего подобного к тому моменту, к 39-му году, когда были сочинены «Вальс-фантазия» и «Попутная песня», в мировой музыке не было!
А.В.: Дело в том, что «Попутная песня» — это уникальное явление с музыкальной точки зрения. Жаль, что я не могу это сыграть и показать. Дело в том, что там аккомпанемент сделан таким образом, что этот паровоз, как говорит великий наш русский певец Александр Филиппович Ведерников, когда Свиридов играл этот аккомпанемент, то «этот паровоз нес его на всех парах — он просто меня держал этим аккомпанементом». Но дело в том, что Глинка же сделал там знаменитый припев, где образ этой любви, этой девушки, к которой он едет, герой. И я думаю, что если бы эта «Попутная песня» ограничилась бы только изображением паровоза, я не думаю, что она имела бы такой успех, какой она имеет — мировой успех! То есть Святой Дух в нее вселился, она бессмертная стала музыка. Просто вот этот «Дым столбом кипит, дымится пароход» — быстрота, разгон, волнение, ожидание, нетерпение — это занимательно, мило, активно, энергично, но это еще не создает шедевра. А вот когда «Не тайные думы страдальца манят, там ясные очи так ярко горят!»…
В.: Интрига появляется.
А.В.: Да, когда появляется тема железных дорог лирическая, а не просто изображение паровоза! Как и у Свиридова, кстати, вышеупомянутого: у него же «Тройка», эта вещь из «Метели» бессмертная — там нет изображения паровоза, или «Время, вперед!», но это абсолютно железнодорожная музыка. А когда я слушаю пьесу Онеггера «Пасифик 231» — хотя правильно ее называть «Пасифик 2-3-1», — в которой уже урбанистически изображается паровоз, то я как паровозник скажу вам откровенно: я не очень понимаю, кроме первых буквально нескольких тактов, какой образ паровоза она до меня доносит.
В.: Алексей, получается, мы сейчас углубились в тематику именно как было отражено развитие железных дорог именно в музыкальном направлении Российской империи. Тогда заметить хочу: ведь действительно, если мы обратимся к поэтам, писателям…
А.В.: Здесь проще назвать двух авторов, которые не отразили тему железных дорог, и это показательно!
В.: Кто же это?
А.В.: Это Гоголь, которого нигде и никогда — он просто это не замечал…
В.: У него тройка мчится потому что.
А.В.: И потом это не его немножко все равно сфера интересов. А второй автор — это Сергей Есенин, который в одной знаменитой своей поэме «Сорокоуст» пишет: «И за тысячу пудов конской кожи и мяса покупают теперь паровоз», и где-то, я не помню, по-моему, в «Анне Снегиной» упоминает: «А это паровоз — его, наверное, в Германии купили», так, знаете…
В.: То есть как-то неприхотливо.
А.В.: Да, как крестьянскому поэту тоже ему это… А так — Вяземский, Баратынский: «Мороз и ночь над далью снежной, мосты старинные гремят…» Это само собой! Понимаете, у Пушкина нет ведь описания железной дороги — он не дожил, хотя он предсказал ее! Как вы сказали — снегоуборочную машину предсказал, сточные канавы для стока воды — вообще, знаете, феноменальные люди! Предсказал, что нечего нанимать работников для уборки снега, и: «Шоссе Россию там и тут, соединив, пересекут; мосты чугунные чрез воды шагнут…» Потом он писал в письмах, что «когда я думаю о паровых железных дорогах в Англии, когда я думаю о Париже, мне мое Михайловское становится таким грустным, таким для меня тяжелым» и так далее.
В.: Он же и говорил о развитии железных дорог, что связь с Нижним Новгородом — он, по-моему, писал в письме.
А.В.: «По мне, — как он писал, — с нее бы и начать», с дороги на Нижний Новгород. Да, в письме Вяземскому! И он в письме Вяземскому ведь за день до дуэли просил прислать статью Козловского о теории паровых машин. Он очень поддерживал, хотя идею строительства дороги за правительственные средства из Петербурга в Царское Село он не поддержал. Он написал: «Статья господина Волкова написана умно, занимательно и дельно, и тогда я не буду ее публиковать, потому что я считаю, что строительство железных дорог в России должно быть уделом частных людей».
В.: Опять же вопрос финансирования — может быть, это была и достаточно умная идея на тот период?
А.В.: Конечно! Дорого.
В.: Дорого, конечно. Казна была не в том состоянии, не то время — так получилось, так все совпало.
А.В.: Бобринский там помог, конечно. Нет, другой вопрос, что там был акционерный капитал как вспомогательный был привлечен все равно — зарубежный причем! Потом впоследствии Крамер, Плит, то есть банкиры, банковская система — конечно, без нее было невозможно. Это слишком большие были денежные вложения, тем более для России с ее вечно пустой или полупустой казной, с вечными расходами. Но тем не менее Пушкин, если бы он дожил до открытия Царскосельской дороги, я не представляю, какой поэтический шедевр был бы создан во славу этого события! А так…
В.: Достоевского давайте вспомним, Карамзина уже вы назвали, Толстого в «Анне Карениной»…
А.В.: Карамзина — череда знакомств, Толстого в «Анне Карениной»! Нет такого русского… Я думал, Тургенева нет. И мне вдруг говорят: «Как?!» У него, во-первых, есть в письмах очень много: во-первых, у него есть душераздирающие письма после Кукуевской катастрофы — у него же погиб там родственник близкий, он страшно переживал! Ведь тогда люди не так, как сейчас, относились к крушениям: это было бедствие всей России — рыдала вся Россия! Это во-первых. Во-вторых, он описывает приезды в Бастоево к себе туда, в Спасское-Лутовиново по железной дороге, и в-третьих, у него просто в произведениях есть железнодорожные сцены. Но самая кульминация, конечно, железнодорожные просто писатели — это Чехов, начиная с «Жалобной книги»…
В.: У него же даже есть рассказ «В вагоне», если не ошибаюсь.
А.В.: «В вагоне», да! «Чемодан там за окном несут… Чемодан это мой! Боже мой!» Я даже помню конец этого рассказа — такой смешной рассказ про то, как в поезде… И потом у него действие на вокзале Николаевской железной дороги: «Встретились два приятеля: один толстый, другой тонкий». И дальше сразу дается бытовая сцена, по которой можно изучать по русским писателям историю железных дорог: «Толстый только что отобедал на вокзале, губы его лоснились, словно спелые вишни, пахло от него хересом и флердоранжем. От тонкого пахло ветчиной и кофейной гущей». Но крупнейший летописец железных дорог просто — это Бунин Иван Алексеевич! Тут просто, когда я делал книжку «Повседневная жизнь российских железных дорог», я буквально быт пассажира собирал по фрагментам произведений Бунина: «Шли кондуктора по коридору вагона и вставляли в фонари свечи». Дачный поезд пригородного сообщения, вагон первого класса — значит, в дачных поездах уже были первый, второй, третий класс! «Кондуктор залезает, — как там написано, — измазанный глиной мужичонка: „Только до Быково, господа, только до Быково!“» Быково — это дорога фон Мекка, Московско-Рязанская дорога, значит, по ней ходили поезда с вагонами трех классов. Проехал на паровозе — он описывает, как едучи в Орел, не успел вскочить на пассажирский и попросился на паровоз товарного: «Машинисты сверх всякой меры измазаны в чем-то черном, ужасно засаленном, и как быстро, как удивительно быстро мчится время за окном паровоза!» Действительно, в локомотиве гораздо быстрее время проходит, чем при поездке в вагоне. Почему — я не понимаю!
В.: Вы говорите, что именно Иван Бунин отразил в своих произведениях то значение, и мы узнаем как бы историю железных дорог. Алексей, а если мы посмотрим с другого угла: насколько все-таки художественные приемы были по тем временам совместимы? Не было ли это некой данью эпохе, что появились железные дороги и нам теперь есть о чем писать? Все-таки мы всегда делим лирику: гражданская, например, любовная — и мы понимаем какое-то направление из этого исходя. У нас же нет какого-то направления, например, «железнодорожная тематика как отражение в сочинениях эпохи Российской империи XIX века». Как здесь у Бунина? Все-таки он вкрапливал очень нежно и тонко существование железных дорог, и действительно мы можем как энциклопедию какую-то информацию почерпнуть оттуда, или же это не была дань моде, а действительно его взгляды такие, что он наблюдал что-то и видел, что да, есть поезда первого, второго, третьего класса?
А.В.: Бунин был, как и многие русские писатели, особенно в молодости, странником. Он все время странствовал — мотался, говоря на современном языке, молодой, искал. И как же без железных дорог-то? Уже в конце XIX века это было невозможно. А так как Бунин был по-собачьи чуток к запахам, к сценкам человеческим, к деталям мельчайшим, которые он гениально воспроизводил, то естественно, что железная дорога — это был Клондайк, потому что там народные сцены: «жгли докрасна железную печку, и красные отсветы…» или «проснулся весь в розовом от восхода утром на полке, мерзнувший, лежавший посреди тел, безобразно спавших в этом розовом…» Это вагон третьего класса! Там же было спанье вповалку: там складывали две полки и трое, как мешки! Естественно, а он же бедный был всю жизнь, никогда достатка не видел за всю жизнь. Тем более в молодости, мелкопоместный дворянин. И для него, для его чуткого, взыскательнейшего, феноменально рентгеновски пронзительного взгляда железная дорога давала и огни, и дымы, и звуки, и образы, и запахи, и сцены народные — все это был Клондайк! И поэтому, конечно, он не интересовался, естественно, железной дорогой как таковой, ее миром уже в техническом отношении. Но не замечать ее было невозможно ни ему, ни Чехову, ни Толстому, ни один писатель того времени. Почему? Потому что железная дорога, появившись, стала эпицентром народной жизни. Вокзал превратился в один из центров вообще народного бытия, причем всех сословий!
В.: Да, действительно, пересечение всех сословий.
А.В.: У Чехова посмотрите — но опять у Бунина того же! Он вышел, рассказ «Ида»: «Метели мели вторую неделю, и все расписания пошли к черту!» И он пришел на вокзал и увидел, что на этом вокзале можно недурно пообедать и не будет худо задержаться в нем хоть на несколько дней. Он пришел в ресторан, заказал там водки и жидовской щуки и почувствовал себя прекрасно — где он там встречается с женщиной когда-то любимой, как это обычно у него бывает. И как он описывает запах этой сырости зимней на вокзале! Это феноменальный совершенно был писатель, гениальный. Это с одной стороны. С другой стороны — Чехов с его сатиризмом: «Лежит она, эта книга, в специально построенной для нее конторке на станции железной дороги. Ключ от конторки хранится у станционного жандарма, но на самом деле никакого ключа не нужно, потому что конторка всегда отперта. Открывайте книгу и читайте!» Ну и дальше там: «Ты скотина», «Ты картина, я портрет, ты скотина, а я нет, я морда твоя» и все такое. Но открываю я «Правила» уже когда делал книжку про Российскую империю и железные дороги, и вдруг в «Правилах для пассажиров» я читаю: «Жалобные книги хранятся в специальных конторках на станциях, ключ от конторок находится у станционного жандарма или агента железной дороги». То есть Чехов взял это, читая «Правила», как часто он это делал! Понимаете какая штука!
В.: Алексей, а кого можно назвать поэтом, писателем, который воспевал железные дороги? У нас есть устоявшееся выражение «романтика железных дорог». Зачастую то, что ты едешь какое-то протяженное расстояние, из окна поезда наблюдаешь смену какого-то рельефа, смену городов, дня и ночи, у тебя постукивает этот стакан с чаем с сахаром. А кто из поэтов, писателей XIX века отразил это в большей степени? Мы зачастую говорим о каких-то даже, может быть, внешних технических характеристиках: мы понимаем количество вагонов, мы понимаем, какого склада были люди, которые пребывали на вокзалах, мы можем понять убранство этих вокзалов, мы можем понять внутреннюю начинку самих вагонов. Но говорить именно… Помните, как у того же Кукольника, о чем вы говорили, что он действительно воспевал именно сам дух, саму силу этих железных дорог. Кто еще? Кого мы можем отнести к этим поэтам и писателям?
А.В.: Если говорить о том, о романтике, о самом движении, то эти писатели появились в XX веке. И я думаю, вот с чем это связано — вы задали очень глубокий вопрос, кстати, с исторической точки зрения. Дело в том, что железнодорожное путешествие в XIX веке не было еще столь комфортным. Во-первых, никакого чая до конца восьмидесятых годов не было. Во-вторых, были кресло-кроватные вагоны первого класса, в которых не было еще спальных полок. Вообще вагон первого класса представлял из себя, строго говоря, два дивана широких в купе — конечно, это купе было обито бархатом, понятно, потом в красном дереве…
В.: Но только царю было доступно передвигаться…
А.В.: Да, царю и первый класс — это, конечно. Поэтому Бунин и пишет, что «я ворвался в вагон совершенно пустой первого класса, где ехала она». Первого класса вагон пустой, их даже делали микст — первый и второй, потому что очень дорого.
В.: И стоимость, конечно, влияла, да.
А.В.: Конечно, естественно. А романтика появилась тогда, когда, во-первых, появились дальние беспересадочные сообщения. Конечно, ведь когда надо доехать от Москвы до Костромы — прямое сообщение, а когда два раза надо переход сделать в Александрове и в Ярославле — это другое! Теперь: отапливаться вагоны начали не сразу, через 10 лет примерно после появления первых железных дорог; поезда шли не столь быстро. Поэтому вряд ли мы встретим… Там, понимаете, описывается романтика не в том плане, что поезд именно стучит колесами, а это передвижение в жизни! Там почитайте Полонского: «И мелькают, мелькают шесты…» «Ты беги, беги, мой конек…», «Мчится, мчится железный конек…» — но все равно это поэтизируется само путешествие. А вот уже описание именно вагонов, именно поездов, именно романтики железных дорог — это Бунин, это гениальный (я другого слова не могу употребить, лично мне идеологически очень не близок этот писатель за его «Лолиту») Владимир Набоков! Но как он описывает в «Других берегах» поездку Международного общества спальных вагонов в Германию — это невероятно! Он называет эти вагоны «карие» — карие! Это же надо придумать: «карие вагоны»! Эти международные — они же были светло-коричневого цвета. Это, конечно, железнодорожный чисто писатель — это Платонов Андрей. Это вот уже тематика железных дорог как таковая. Первым вообще раскрыл в прозе чисто железнодорожный труд, раскрыл, конечно, Гарин-Михайловский! Это на практике: «Позднее лето, жара невыносимая, мы вдвоем на паровозе маневровом, там опять мне надо крутить тормоз…»
В.: Алексей, безумно интересно, но, к сожалению, время этой программы завершается, а значит, мы закрываем двери за веком XIX. И сейчас у нас рождается тематика, что в следующей программе обязательно увидимся и обсудим культуру века XX, отраженную в железных дорогах. Спасибо вам большое, спасибо.
А.В.: Отлично! С удовольствием! И вам спасибо.
В.: Напомню, вы смотрели программу «Дорожная грамота». Интересуйтесь железными дорогами, смотрите наш телеканал и до новых встреч в эфире.
Программа «Дорожная грамота» на телеканале «РЖД ТВ». 7 сентября 2016 г.