Москва, Кремль, Сталину. Будущие поколения, господин Сталин, сочли бы трагедией тот факт, что несколько сот миль помешали вам, господину Черчиллю, и мне встретиться. Президент Соединённых Штатов Америки Рузвельт.

Ранним утром 25 ноября 1943 года от платформы Кунцево в кромешной тьме отошёл поезд. Внешне он ничем не отличался от самого обычного пассажирского состава: зеленоватые вагоны с зашторенными окнами, старенький паровоз. И даже самый внимательный глаз не смог бы увидеть в этом заурядном отправлении поезда начало рейса особого назначения. До сих пор документы о поездках Сталина в Тегеран, Ялту и Потсдам хранятся под грифом «Секретно».

Рой Медведев (историк): «Эти документы ещё не раскрыты. Документы эти существуют, где-то они хранятся, потому что… Ну, я, во всяком случае, не читал раскрытых документов, связанных с поездкой Сталина».

Победные операции советской армии летом сорок третьего вызывают опасения у союзников. Если дела так пойдут и дальше, то скоро вопрос об открытии второго фронта отпадёт сам собой.

Зоя Зарубина (ветеран разведки): «У Рузвельта появилось желание во что бы то ни стало встретиться со Сталиным. Он понимал, что они сами вспомогательную роль играют в этой битве в Европе, я имею в виду. И поэтому внутренне ему хотелось встретиться со Сталиным и как-то лично навести контакты».

Сталин, в принципе, встретиться согласен. Однако вопрос о месте проведения конференции становится серьёзной проблемой. Вождь предлагает Черчиллю и Рузвельту приехать в Архангельск или Астрахань.

Р.М.: «Приезжать на территорию Советского Союза они не хотели. В Москву — это было бы как бы признанием того, что главная — Россия, а они не главные».

Вскоре следует обмен телеграммами. Черчилль — Сталину: «Предлагаю провести конференцию в Шотландии».

З.З.: «И вот тут интересен вот этот факт, что когда они стали называть и такое место, и такое, и такое — там девять всего было названо городов, — то Сталин сказал, что я не могу».

Р.М.: «Идёт наступление, он — командующий. Ни Рузвельт, ни Черчилль не были прямыми командующими, они были политическими лидерами, а Сталин был главнокомандующим, военным руководителем. То есть он на самом деле не мог».

Рузвельт — Сталину: «Конференцию целесообразно созвать в Каире или Басре. В случае согласия коалиция может выслать для советской делегации корабль».

З.З.: «И тогда Сталин сказал очень просто: „Раз так, пожалуйста, я вам пришлю Молотова, куда хотите. Он поедет“. И вот тут уже Рузвельт сказал: „Нет, уж он хочет лично с ним встретиться“».

На карте будущей конференции возникает Фэрбанкс — авиационная база на Аляске. Пристрастное чекистное изучение воздушного моста на Аляску оказалось неутешительным: до Фэрбанкса лёту пять-шесть суток со всеми посадками.

Р.М.: «Самолёты были рассчитаны только на короткие расстояния. Даже пролететь от Москвы, допустим, на Дальний Восток — это уже был перелёт героический».

Обдумав ситуацию, Сталин отвечает Рузвельту решительной телеграммой: «Как бы ни оценили наши поступки будущие поколения, я, как верховный главнокомандующий, не считаю целесообразным отправляться на конференцию антигитлеровской коалиции дальше Тегерана. Точка».

Правила «Литерного» поезда

Сталин к путешествиям пристрастия не питал. Каждый год ближе к осени вождь выезжал на Кавказ отдыхать. И уже тогда сложились правила охраны и обслуживания правительственных поездов.

Р.М.: «Нормальное правило было таким: Сталин садился в специально подготовленный поезд — это был правительственный поезд из нескольких вагонов, три-четыре вагона. Движение на линии останавливалось, и Сталин садился утром, а вечером он уже прибывал на место назначения. То есть он не любил ехать ночью, в темноте. Опять-таки это было ещё от времён Гражданской войны, когда по тому времени нужно было видеть всё, что впереди».

В осенние дни сорок первого война быстро подступала к столице. Москва вместе с её государственными архивами, кучей высокопоставленных чиновников, посольств, учреждений спешно эвакуировалась.

Р.М.: «Необязательно немцы должны захватить Москву, чтобы проводить эвакуацию. Эвакуация проводилась особым образом, потому что надо было сначала вывезти архивы. Надо было вывезти все документы КГБ там, понимаете, ФСБ там, тюрьмы освободить, заключённых увезти».

Но самым острым был вопрос об эвакуации пассажира номер один.

Михаил Егоров (историк): «Ведь если бы отъезд Сталина состоялся бы с каких-то вокзалов, с какого-то одного вокзала, то, скорее всего, этот вокзал надо было бы закрыть, что было невозможно, потому что в те дни шла массовая эвакуация населения из Москвы. А во-вторых, невозможно было осуществить скрытно выезд».

Здесь в Москве, где сегодня Третье транспортное кольцо пересекает Нижегородскую улицу, в начале XX века стоял вокзал.

М.Е.: «В сорок первом году, когда шла эвакуация Москвы, на территории бывшего Нижегородского вокзала располагался дровяной склад».

Сюда, фактически на дровяной склад, и поместили вагон Сталина. Почему именно это неприметное место было выбрано в качестве базы для спецпоезда, вполне понятно.

М.Е.: «Наверное, осуществить посадку Сталина и приближённых ему лиц было удобнее сделать именно здесь, потому что здесь имелись перроны, здесь были станционные пути, и сюда можно было непосредственно подъехать, так будем говорить, незаметно для окружающих».

Кроме того, Горьковская железная дорога вела в Куйбышев.

Р.М.: «Куйбышев был намечен в качестве места для эвакуации. Это было подготовлено заранее, и в Куйбышеве построили бункеры для Сталина, то есть построили даже штаб для верховного главнокомандующего. Сталин там никогда не был, но бункеры были построены».

Собирался ли Сталин в дни октябрьской паники в Москве воспользоваться спецпоездом на бывшем Нижегородском вокзале?

Р.М.: «Сталин туда выехал на машине, но не сел в поезд. Два часа он пробыл на вокзале, а потом вернулся в Кремль. Сталин не покидал Москву в октябре, но мысль об этом или даже попытка была».

После октябрьских событий сорок первого поезд Сталина ещё четыре месяца продолжал стоять под парами на Нижегородском вокзале. Его регулярно осматривали охранники из НКВД.

Анатомия стальной крепости

Спецвагоны. Они долгое время будоражили воображение обывателя, как будоражит нас всё, что касается запретного и засекреченного. Тайком рассказывали, что якобы и ручки на дверях там из золота, и ванны серебряные. На самом деле в вагоне Сталина нет ничего примечательного. Начинается он маленькой кухонькой, потом ряд обычных купе для самых приближённых помощников. В центре вагона — купе пассажира номер один, чуть просторнее других, с ванной, туалетом и широким кожаным диваном. Вагон был бронированным. Но насколько прочна была броня?

М.Е.: «Как бы это парадоксально ни звучало, эти вагоны имеют броню, которая имеет несколько другие функции. Эта броня не предназначена для защиты, так будем говорить, от пуль или от снарядов».

Что же в таком случае могло защитить вождя?

М.Е.: «В вагонах, предназначенных для чиновников самого высокого ранга, у них было предусмотрено устройство, при помощи которого можно было заблокироваться в своём купе. И он имел ещё и дополнительную броню на переборках купе. Там была броня, которая закрывала ещё и купе из коридора, и, кроме того, двери, которые закрывали эту дверь в коридор непосредственно, где находился этот высокопоставленный чиновник».

И всё же безопасность передвижения Сталина зависела не от комфорта вагонов и не от толщины брони, а прежде всего от людей. А их-то как раз очень не хватало.

Особый набор Лубянки

Виктору Яковлевичу Леону — 93 года. Он, вероятно, последний оставшийся в живых чекист из тегеранского набора 1943 года, который был призван обеспечить спецоперацию поезда особого назначения. На фронт Леона не взяли — классные машинисты нужны были в тылу. Вот таким он был накануне войны. Но в сорок третьем судьба Виктора Яковлевича сделала неожиданный поворот.

Виктор Леон (ветеран госбезопасности, машинист): «Проехал полковник госбезопасности, хороший полковник, с Дзержинским ещё работал. Вот. Он привёз нас в дом 2 на Лубянку к замминистра. И говорит ему: „Вот этих мы товарищей рекомендуем к нам сотрудниками“. Ну, я говорю: „Нет, мы не пойдём к вам работать“. „А почему?“ Я говорю: „У меня отец всю жизнь машинистом проработал, братья машинистами работали. И я, — говорю, — не пойду“».

Второе предложение поступило спустя неделю. На этот раз от него потребовали просто подписать бумаги и выслушать инструкции.

В.Л.: «Вы будете возить членов Политбюро, куда им нужно кому ехать. Ваша задача — вы едете в форме НКВД, смотрите за выполнением правил технической эксплуатации и ведения поезда и за углем, чтобы в уголь не попала взрывчатка в котёл. За поведением бригады, чтобы она всё правильно выполняла, но им не представляйтесь, что вы машинист гражданский. Я представляюсь как чекист».

Новоиспечённый чекист был определён в учебную группу, где готовили особо секретных сотрудников. От бывшего машиниста требовалось в совершенстве овладеть оружием, научиться попадать не только в яблочко, но и в движущиеся мишени. Отработать приёмы рукопашного боя, уметь настроить ручную радиостанцию, заложить взрывчатку, обезвредить снаряд. Ясно было, что готовили Леона к чему-то очень серьёзному.

Сталин вновь перечитал телеграмму от Рузвельта: «Будущие поколения, господин Сталин, сочли бы трагедией тот факт, что несколько сот миль помешали вам, господину Черчиллю, и мне встретиться».

Дорога на Баку шла через Сталинград, где ещё несколько месяцев назад гремела страшная битва. По сути дела, поезд с делегацией должен был двигаться параллельно линии фронта, поэтому операция готовилась с особой тщательностью.

Р.М.: «Конечно, это всё готовилось как большая военная операция. Никто об этом никогда не знал: ни машинисты, ни охранники, ни служащие не знали, кто едет и куда едет. Это хранилось как огромная государственная тайна».

Из секретного циркуляра наркома внутренних дел Лаврентия Берии: «На станциях и в населённых пунктах по всему пути следования поезда лиц, подозрительных по терроризму и диверсии, арестовывать. Всех подозрительных на вокзалах задерживать за двое суток до проследования поезда. В посёлках, прилегающих к железной дороге, проводить ежедневные облавы и проверку документов».

В.Л.: «Стрелки были все зашиты. Все зашиты на костыль. Их уже перевести нельзя было никому, стрелки. На костылях. Встречные поезда не пускались по соседним путям, потому что на встречном поезде мог быть испорчен скат или что, он под наш подъехал — крушение. Поэтому их останавливали на станции. Когда мы проехали, тогда грузовые шли или пассажирские. Вот такие были приняты меры».

Сталин недаром всем видам транспорта предпочитал поезда. На железной дороге можно было выстроить десятки степеней защиты. Перед спецпоездом первым следовал контрольный локомотив, к которому цеплялся тяжелогружёный вагон. Это делалось на случай минирования пути. Позади шёл прикрывающий состав.

М.Е.: «Это был ещё один резервный паровоз, на котором ехали сотрудники НКВД с локомотивной бригадой. Этот паровоз, который прикрывал этот поезд сзади. Вот, собственно говоря, так и осуществлялось прикрытие правительственных поездов. Там не было чего-то сверхъестественного, не было ничего другого».

Казалось, всё было предусмотрено, случайности исключены.

В.Л.: «Контрольный отправился на перегон вперёд, на один перегон. Затем мы за ним отправились. У нас три вагона-салона, один вагон-гараж, один вагон-ресторан, вагон с продуктами и две платформы. Платформы с солдатами и с командирами».

На одной из небольших станций поезд остановился, чтобы заправиться углём и водой.

В.Л.: «И вдруг гул самолётов, бомбардировщиков. Их тридцать самолётов, звеньями летят по три над нашим составом на высоте 800 метров. Летели они куда-то на задание бомбить. Если бы они знали, что этот поезд правительственный, с делегацией едет, они бы, конечно, сделали заход, бросили бы на состав».

Гитлер так никогда и не узнает, что его лётчики имели реальный шанс помешать встрече в Тегеране.

В.Л.: «Но они, видать, разведка их не была, не знала этого. Мы простояли, пока те тридцать проехали, десять эскадрилий пролетели туда, и мы отправились дальше. Это вот такой инцидент был первый. Но что характерно, из вагонов никто не уходил, куда прятаться, никто».

Происшествие не нарушило обычного распорядка дня вождя. Сталин должен был подготовиться к конференции.

Р.М.: «Сталин ехал и работал во время поездки. Он брал с собой весь штаб. То есть с ним ехал начальник Генерального штаба, штабные работники».

В 11 часов он, как обычно, вызвал начальника Генерального штаба, чтобы выслушать доклад о положении на фронтах. Вдруг в самый разгар совещания поезд стал резко тормозить на остановке. Стакан с кипятком, стоящий на столе, опрокинулся на колени главнокомандующего.

В.Л.: «И тут же у меня зажигается красный огонь моего прибора, телефона. Мне комендант говорит: „Что же ты там смотришь? У хозяина, — Сталина называли хозяин, — у хозяина стакан с чаем полетел в постель“».

Случай вроде бы не такой уж крамольный с позиции сегодняшнего дня. Но чтобы оценить его по меркам того времени, обратимся к воспоминаниям военного машиниста Виталия Соснина, который никогда не забудет историю, случившуюся с его товарищем.

Р.М.: «Он был на работе 105 часов без смены на работе. И уже в полусонном состоянии уже не соображал ничего. Поехал, а как раз отправлялся пассажирский поезд, поезд такой маломальский, и вагон дореволюционной постройки, вагон-ресторан. Он в него прямо въехал. Пострадал один повар, его даже не убило повара, он нёс расплавленное масло и опрокинул горячее, и сожгло его. Расстрел дали».

Писаных правил за проступок или ошибку в ближайшем окружении не существовало. Были неписаные. Тяжесть наказания зависела от настроения Иосифа Виссарионовича. Через час Леона вызвал комендант поезда.

В.Л.: «Если машинист проведёт поезд без единого толчка, он получит паёк: две бутылки водки, два килограмма колбасы, две буханки хлеба. Получит, принесёт ему шеф-повар».

Вечером 27 ноября правительственная делегация добралась до Баку. Дальше Сталину предстояло совершить небольшой перелёт. По свидетельству близких к Сталину людей, он ещё многие годы с отвращением вспоминал, как самолёт проваливался в воздушные ямы.

Р.М.: «Это был первый и единственный раз, когда Сталин летел самолётом из Баку в Тегеран и из Тегерана обратно в Баку. А до Баку он ехал поездом через всю страну».

28 ноября 1943 года важнейшие информационные агентства мира передали срочное сообщение: в Тегеране открылась конференция лидеров Большой тройки.

З.З.: «Был полный локаут. Никакой информации ни в ту сторону, ни в другую сторону. И все заволновались: а что там, собственно, происходит? Ничего не происходит. Ведь не было известно. Почему? По мерам безопасности. И только уже на третий день привели всех вот в этот прекрасный особняк, на эти ступеньки и сняли их всех, и тогда всем стало ясно, что происходило.

И в этом отношении вот мы, маленький обслуживающий персонал, мы чувствовали себя очень гордыми, что мы присутствуем при том, что мы, наша страна — мы считали её всегда великой, — что она вот наравне, да более того, это у нас в посольстве происходит, понимаете. Мы всё время так думаем: это неужели это у нас, как это хорошо, как это здорово».

Мир вздохнул с облегчением. Появилась реальная возможность объединить против фашизма усилия трёх самых сильных государств, открыв второй фронт.

В Баку спецпоезд готовили к обратному рейсу.

В.Л.: «Состав переформировали и ждали, когда они вернутся с конференции. Ну, а это время нас там окружили вниманием. Организовали встречу с рабочими депо. Но мы выступали без дозволенного, уже выступали как машинисты, не в форме военной, а в форме штатской. Приехали делегация, сели, разместились по своим вагонам, поехали в Москву».

На обратном пути из Тегерана вождь сделал незапланированную остановку в Сталинграде. Вышел из поезда. О чём он думал, глядя на обескровленный город, названный его именем? Конечно, не мог не вспомнить тех чувств, которые испытал, принимая в дар меч короля Георга VI, вручённый Черчиллем в знак особого преклонения перед мужеством сталинградцев. Уинстон Черчилль произнёс целую речь: «От имени короля Георга VI я имею честь представить, значит, вам вот в дар героическому сталинградскому народу этот меч». Сталин был очень тронут. Он был настолько тронут, что он ничего сказать даже не мог. Он поцеловал эфес меча и сказал: «Спасибо».

До Москвы оставалось около 6 часов, когда с поездом особого назначения случилось происшествие, о котором Виктор Леон расскажет лишь спустя много лет. Подъезжали к Москве.

В.Л.: «Мне по телефону комендант сказал: „Будем въезжать в платформу, трубку телефонную держи к уху приложи левой рукой, а правой будешь тормозить. Остановиться надо так, чтобы у сталинской подножки там постелена дорожка, ведущая в правительственный зал, а из зала там его машина стоит. Он прямо по этой дорожке… У этой, строго у этой дорожки“».

Состав величественно и плавно, как и положено поезду вождя, подходил к Белорусскому вокзалу. И вдруг, когда до остановки оставалось всего несколько секунд, прямо перед самым тепловозом выскочил стрелочник с красным сигналом в руке.

В.Л.: «Тут со мной сыграл не чекист во мне, а машинист профессионал. У нас такое в каждой будке висит плакат-выписка: „Проезд красного сигнала — предательство Родины“. Прямо на глазах у машиниста висит в будке. И вот он настолько видать въелся в меня, когда я увидел сигнал остановки, я сразу раз — а мы не доехали до этой дорожки-то, ну, полвагона не доехали, полвагона всего, у этой строго у этой дорожки».

Верховному главнокомандующему пришлось идти по перрону, грязному, истоптанному тысячами ног возвращавшихся с войны солдат. Леона сразу же повезли на Лубянку, заставили писать объяснительную.

В.Л.: «Я знал, что Сталин будет… я его не остановил, но он будет… сойдёт на платформу жив-здоров. Вот это моя была задача. И я её, считаю, выполнил. Комиссия голосовала единогласно — я невиновен. И меня на машине отвезли домой».

Под грифом «Секретно» в Потсдам

Сегодня эта неприметная машина, тепловоз АЛКО, присланный в нашу страну из Америки по ленд-лизу, уже много лет стоит на приколе в петербургском Музее железнодорожного транспорта. А ведь когда-то он казался красавцем, непревзойдённым чудом техники, малопонятной, почти загадочной машиной. Даже опытные переводчики не смогли освоить новые технические термины.

В.Л.: «Они нам перевели на русский язык инструкцию, правда, некоторые места не сумели перевести. Но мы так, по догадкам, уже к чему это».

На этот раз, вопреки всем правилам, Виктору Леону доверили самому в качестве личного машиниста Сталина вести локомотив в Берлин.

В.Л.: «Мы же две поездки, мы сыропробные делали без хозяина до Потсдама, обкатывали тепловоз, а потом обратно в Москву. Эти пробные поездки были особо засекречены. Ни руководители транспортной милиции, ни в Наркомате путей сообщений не знали, что ведомство Берии решило для поездки Сталина в Потсдам использовать тепловоз. За 15 минут до отправления делегации стали происходить неожиданные события».

В.Л.: «Меня вызывает полковник и говорит мне: „Сейчас подадут три паровоза, три паровоза. Они уж приняли такое решение. Сумеешь забраковать паровоз, который поведёт, должен вести состав?“ Я подумал, говорю: „Сумею“. Я паровоз как свои пять пальцев знал. Он говорит: „Забракуй“. Я подхожу и докладываю: „Товарищ полковник, паровоз не годится. Согласно инструкции ЦТ за номером такой-то, на больших скоростях он может сойти с рельс, отсюда крушение“. Вот поэтому я его и бракую».

Первая часть хитроумного плана была выполнена. Теперь к составу, где ехал Сталин, нужно было подцепить маломощный паровоз, который сдастся на первом же подъёме. После нескольких часов пути события стали развиваться по заранее написанному спецслужбами сценарию.

В.Л.: «И когда мы въехали на первую крутизну, этот паровоз начал буксовать и терять скорость. Они там хотели песок давать, а песочницы не работают. „Что будем делать?“ А я говорю: „Вот что будем делать: помощник, кочегар берут песок, ведёрко с песком, совки, идут подсыпают, а мы едем до станции. А в станции отцепляем его“. Поехали на тепловозе. Комендант мне звонит: „Виктор Яковлевич, вы так ведёте — мы вот сидим в вагоне и смотрим: вокзал поехал, а мы вроде стоим на месте. Не почувствовали совсем“. Потом на первой большой станции Сталин, прогуливаясь по платформе, подходит к тепловозу. К паровозу он никогда не приходил. Я поздоровался, а он меня спрашивает, так улыбается и спрашивает: „А до Берлина-то мы доедем?“ Я говорю: „Иосиф Виссарионович, мы и в Москву приедем обратно, а не только до Берлина“. Он ещё раз улыбнулся и пошёл. Ходил, гулял».

Никто — ни историки, ни специалисты железнодорожного транспорта, ни даже сам участник этого события — не смогли объяснить причину подмены. Может быть, цель была благородной — уменьшить риск, ведь новый тепловоз надёжнее? Но тогда отчего же всё делалось в такой тайне? Сам факт, что поезд Сталина вёз на Потсдамскую конференцию американский тепловоз, он рассматривался в те годы ну просто как какое-то кощунство. Тем не менее это путешествие сыграло решающую роль в отечественном тепловозостроении. Сталин его осмотрел. После этого, как известно, вот он подозвал нашего тогдашнего наркома транспортного машиностроения Малышева и сказал ему, мол, почему мы не можем делать такие же тепловозы в точности. Ну, желание вождя — это закон для подчинённого, и один из этих тепловозов американских, он был передан на Харьковский завод, который тогда поднимался из руин, и там было освоено производство точно таких же тепловозов.

Война закончилась, но спецрейс июля сорок пятого отличался как никогда прежде беспрецедентными мерами предосторожности. От границ Советского Союза до самого Берлина через каждые 150 метров пути выстраивалась живая изгородь из солдат, которые должны были занять своё место за 12 часов до проследования поезда. Кроме того, были задействованы тысячи связистов и военных железнодорожников.

В.Л.: «Ну, охрана наша была техническая. А помимо нашей охраны вдоль железной дороги по лесополосе, справа и с левой стороны, располагалась пехота. Вытянутая цепь, окопаны это… на всём протяжении, вот так вот. А мы — наша задача была ходить, чтобы путь был исправный, чтобы путь был исправный. Вот мы делали обход туда-сюда, туда-сюда. У нас какое вооружение было? Большой ключ, что гайки крутит вот на рельсах вот, и с собой ещё была лапа — лом такой, знаете, чтобы костыли выдёргивать. Вот наше вооружение. Мы шли, значит, и смотрели: исправный-исправный, пошли дальше, пошли дальше».

Наконец утром 16 июля 1945 года точно по графику на пути к Берлину появился поезд особого назначения.

В.Л.: «Нам скомандовали: „Отойти от пути на двадцать шагов“. И мы отошли на двадцать шагов. „Повернуться спиной к железной дороге“. Мы повернулись к железной дороге. „И не смотреть!“ И мы никто не смотрели, правда, я вот так косил глазом туда, что там было. В это время появился первый поезд. Первый поезд тащил тепловоз. За ним зацеплен вагон пассажирский туда, окна все зашторенны. На подножках стоят офицеры КГБ туда. Вот этот один поезд прошёл, через 15-20 минут следующий поезд идёт, три поезда было, потом следующий прошёл тепловоз. После этого нам сказали: „Теперь можно обернуться и посмотреть“. Ну, теперь смотреть нечего, поезда уже ушли. Таким образом делегация во главе со Сталиным проехала в Берлин».

Берлин был разрушен. Однако в советской зоне оккупации к встрече с вождём готовились: на улицах расставили хорошо знакомые портреты, повесили плакаты. Хлёсткие надписи решили не зачищать, полагаясь на чувство юмора членов высокой делегации.

В.Л.: «Сталин вышел, я смотрел, на моей стороне, на платформу. Ходит по платформе и смотрит на… А Берлин весь лежит разбитый».

Потсдамская конференция, которая должна была решить судьбу послевоенного устройства мира, длилась почти две недели. Президент Трумэн, заменивший умершего Рузвельта, пытался оказать давление на советскую делегацию. Сталин не уступал, чувствуя за своей спиной реальную силу армии.

З.З.: «Мы стояли везде кругом. Правильно? Мы дошли до Берлина. А они с запада подвигались, и все солдаты немецкие бежали туда, а здесь оборонялись. И поэтому, глядя на карту мира и посмотреть, куда дошли советские войска, Красная армия, совершенно было понятно, что с позиции силы со Сталиным говорить нельзя».

Потсдамская конференция завершилась подписанием соглашений, которые на долгие десятилетия определили границы государств и систему международной безопасности. Советская правительственная делегация готовилась к возвращению на родину.

А после войны Сталин по-прежнему один раз в год выезжал на Кавказ. И всякий раз в качестве машиниста в рейс приглашали Виктора Леона. В 1953 году Сталин умер.

В.Л.: «Вызывают меня в отдел кадров и говорят: „Виктор Яковлевич, мы вам подбираем другую работу. А сейчас вы идите и гуляйте. Гуляйте, больше в вас нет надобности, потому что члены Политбюро стали на самолётах летать. Ваша профессия нам не нужна“».

Сегодня рейсы особого назначения стали на железной дороге редкостью. Но пока спецпоезда существуют, документы о поездках Сталина рассекречены не будут. Тайные детали спецопераций до сих пор имеют практическое значение в охране первых лиц государства.